История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье
Нелепое толкование наших священных пророчеств, известных по всему Востоку, придавало еще больший вес и популярность этому мнению. Пророчества, согласно которым из Иудеи должен был выйти вождь и освободитель народов, относили к Веспасиану. Тацит впал в эту ошибку, что для него неудивительно. Но что действительно должно удивлять, так это то, что почитатель и священник истинного Бога, историк Иосиф [14], допустил столь недостойное искажение Писания: «Слепец, – говорит г-н Боссюэ с присущим ему красноречием, – слепец, переносивший на чужеземцев надежду Иакова и Иуды, искавший в Веспасиане сына Авраама и Давида и приписывавший идолопоклонствующему князю титул Того, чей свет должен был избавить язычников от идолопоклонства».
Когда Тит прибыл к своему отцу, он застал его внешне преданным Отону, которому его легионы уже принесли присягу на верность. Веспасиан, человек осмотрительный и осторожный, действовал медленно и не спешил раскрывать планы, которые, однако, уже некоторое время обсуждались между ним и Муцианом, на тот момент наместником Сирии. Сначала они были в ссоре, и соседство их провинций, как это часто бывает, породило между ними зависть и раздоры. После смерти Нерона они примирились и стали согласовывать свои действия – сначала через посредничество друзей, а затем через Тита, который стал связующим звеном их союза, будучи по характеру вполне подходящим для этой роли и искусно стараясь расположить к себе Муциана. Ибо Веспасиан и Муциан мало подходили друг другу: один был воином, а другой более склонен к переговорам и кабинетной работе. Первый тяготел к простоте и бережливости, второй любил роскошь, жил на широкую ногу, и его расходы превышали уровень частного лица. Веспасиан преуспевал в действии, Муциан обладал даром слова. «Из них двоих, – говорит Тацит, – вышел бы превосходный принцепс, если бы можно было смешать их достоинства, отбросив недостатки».
Первые их совместные совещания не имели больших последствий. Они искренне подчинились Гальбе. Однако стали усерднее, чем прежде, стараться привлечь на свою сторону офицеров своих армий, воздействуя на каждого из них там, где знали их уязвимые места: честных – через добродетель и соревнование в благородстве, порочных – через вседозволенность и соблазны удовольствий.
Эти семена дали всходы, и вскоре они пожали плоды. Ибо когда стало ясно, что два соперника, Отон и Вителлий, разрывают республику войной, которая могла закончиться только торжеством преступления, дух мятежа начал бродить в восточных легионах. «Почему, – говорили они, – другие решают судьбу империи и присваивают все награды, а наш удел – вечное рабство?» Солдаты оценивали свои силы и обретали уверенность. Три легиона в Иудее, четыре в Сирии; первые закалены в тяжелой войне, вторые воодушевлены и поддерживаемы примером доблести соседней армии; Египет с его двумя легионами в их распоряжении; с одной стороны – Понт, Каппадокия и войска на армянской границе, с другой – вся Малая Азия, густонаселенная и богатая; все острова Эгейского моря; и удаленность от центра, дававшая им возможность спокойно и безопасно готовиться.
Оба полководца хорошо знали о настроениях своих солдат. Иудейская война давала Веспасиану передышку, так как была близка к завершению – оставалась лишь осада Иерусалима. В этих обстоятельствах прибыл Тит, чья помощь была неоценима. Однако заговорщики решили дождаться исхода войны между Отоном и Вителлием. Они не опасались, что силы обеих сторон объединятся под властью того, кому улыбнется удача. Они знали, что примирение между победителями и побежденными никогда не бывает искренним. И им было неважно, кто из двух соперников одержит верх. «Успех, – говорили они, – опьяняет даже самых сильных и разумных. Но эти двое, низкие рабы изнеженности и сладострастия, своими пороками неизбежно приближают свою гибель. Война уничтожит одного, а другой погибнет от собственной победы».
Таков был план, согласованный между Веспасианом и Муцианом, уверенными, что их армии поддержат их, как только будет дан сигнал. Рвение было всеобщим. Люди благородные желали перемен из любви к республике; многие надеялись разбогатеть за счет грабежа, другие хотели поправить свои расстроенные дела. Таким образом, все – и хорошие, и дурные – жаждали войны по разным причинам, но с одинаковой страстью.
После того как спор был решен битвой при Бедриаке и смертью Отона, Веспасиан все еще колебался. Он даже совершил обряд присяги на имя Вителлия. Сам он произнес формулу клятвы, сопроводив ее пожеланиями счастья новому императору. Но его солдаты, думавшие совсем о другом, слушали его в молчании. Можно предположить, что он не слишком огорчился холодности, с которой его армия отнеслась к этому шагу; и все внушало ему надежду. Помимо Муциана и сирийских легионов, на его стороне был Тиберий Александр, префект Египта. Он рассчитывал на третий легион, недавно переведенный из Сирии в Мезию, а также надеялся, что другие иллирийские легионы последуют его примеру: ибо все армии были возмущены высокомерием солдат германских легионов, которые, будучи рослыми и грубыми в речи, презирали всех остальных как стоящих гораздо ниже себя.
Однако, наряду со столькими основаниями ожидать счастливого успеха, Веспасиан в душе противопоставлял им трудность столь высокого предприятия и величину рисков. «Какой это будет день, – говорил он, – когда отец в возрасте шестидесяти лет подвергнется опасностям войны вместе с двумя сыновьями в расцвете лет! Когда ограничиваешься планами, не выходящими за пределы частного положения, можно отступить; можно по желанию продвигать или останавливать свою судьбу. Но тот, кто стремится к империи, не имеет середины между высшей степенью возвышения и самыми ужасными бедствиями».
Он представлял себе силы германских армий, которые такой воин, как он, знал в совершенстве. Его легионы умели сражаться против чужеземцев, но никогда не бились против римлян. И он боялся обнаружить среди войск Отона, на которых опирался, больше шума и криков, чем подлинной силы. Неверность, столь обычная в гражданских войнах, тревожила его, и он не мог без волнения думать об опасности убийства. Он вспоминал пример Камилла Скрибониана, убитого при Клавдии простым солдатом Воллагинием, который в награду был сразу возведен из низшего звания до самых блестящих должностей – мощный урок для предателей.
«Против такого рода опасности, – говорил Веспасиан, – батальоны и эскадроны – лишь тщетная защита. Часто легче опрокинуть целые армии, чем избежать тайных козней одного человека».
Его легаты и друзья боролись со страхами, задерживавшими его решение; и наконец Муциан на собрании, довольно многочисленном, но избранных лиц, произнес заранее подготовленную речь, чтобы окончательно его убедить.
«Все, кто замышляет великий проект, – сказал он, – должны рассмотреть, полезно ли их предприятие для республики, славно ли для них самих, легко ли в исполнении или по крайней мере не представляет ли слишком больших трудностей. Можно также принять во внимание личность того, кто советует предприятие, и посмотреть, вкладывает ли он в него что-то от себя, разделяет ли опасность и, главное, бескорыстны ли его намерения – трудится ли он для себя или для того, кого побуждает к действию.
Веспасиан, когда я призываю вас взять в руки империю, мой совет столь же спасителен для отечества, сколь и способен покрыть вас славой. Здесь есть легкость: после богов успех в ваших руках. И не бойтесь здесь лести: наследовать Вителлию – меньше честь, чем пятно.
Нам не придется сражаться с высокой мудростью Августа, ни с политическими хитростями Тиберия, ни с правами, освященными долгим преемством, как те, что укрепили
